Горжусь своим отцом и живу по его примеру

Воспоминания сына дважды Героя Советского Союза Мусы Гареева Евгения

«С годами я все чаще разговариваю с отцом. Только по душам... Возможно, это связано с тем, что мы с отцом не могли часто разговаривать в детстве. При всем любви и уважении к отцу сказать, что он был прирожденным воспитателем, мне как-то трудно. Уже повзрослев, «по размышлении здравом» я понял, что иного и ожидать было бы трудно. Он  родился и вырос в обычной крестьянской семье  с ее традиционным своеобразным  башкирско-татарским «домостроем».  Его отец, мой дед Гайса, прошедший к тому времени, что называется, «огни, воды и медные трубы»,  был человеком достаточно суровым и не склонным к сантиментам. Нам, своим детям, папа в детстве о каких-то серьезных событиях своего детства не рассказывал (так, полунамеком), но с мамой откровениями на этот счет делился, хотя и она нам об этом напрямую практически не рассказывала. Потом были годы в отрыве от родного дома в также отнюдь не комфортных в те времена условиях железнодорожного техникума в Уфе и армия, армия, армия  с ее укладом и порядками практически на всю оставшуюся жизнь …

     Поэтому со школьных лет отец  начал готовить нас с братом, что называется, «к лишениям и тяготам армейской жизни»: совместная зарядка по выходным, обтирание холодной водой, подтягивание на турнике, который он сам сделал в проеме двери, заправка кроватей «по уставу», чистые воротнички и блестящие пуговицы и пряжки на школьной форме (в 1954 году ввели нечто похожее на полувоенную форму прежних гимназистов), начищенная  обувь и баня по выходным, хотя в доме была ванная с горячей водой.  За своей военной формой и обувью папа тщательно следил сам, имел набор средств за уходом за ними и учил нас ими пользоваться.  Как ни странно (тогда нам все это казалось причудами и придирками), но практически все  из этого в жизни пригодилось, особенно, когда сам в армии проходил срочную службу.   

      Что меня лично в папе поражало, особенно «задним числом», поскольку  тогда это казалось чем-то само собой разумеющимся,  так это его способность учиться новому и доводить это новое до совершенства. Детство его и юность прошли в глухой даже по современным меркам деревне вдали от сколь-нибудь существенных водоемов и привычных нам развлечений, но, будучи уже взрослым  человеком, он научился и плавать, и уверенно ездить  на велосипеде и мотоцикле,  и мастерски кататься на коньках. На каток в детстве он брал и меня (брату Валере, много лет болевшему костным туберкулезом,   падать на лед не рекомендовалось …). Правда, плавать нас с братом учила мама. Выросшая на могучих сибирских реках, она плавала и ныряла как знаменитый Ихтиандр.  

      Но это все, конечно, интересные, но мелочи. Ведь, сколько я помню из детства и юности,  папа все время серьезно и основательно учился. В 1950 году для поступления в академию имени Фрунзе  надо было сдать английский язык, который отец по понятным причинам никогда не изучал ни в  деревенской школе , ни в железнодорожном техникуме, ни тем более, на войне. Он сел за учебники и словари (один из них сохранился, хоть и потрепанный, до сих пор!) и самостоятельно, без отрыва от летной работы «с нуля» за полгода подготовился к сдаче вступительного экзамена. До сих пор в памяти «картинка», как он вечером сидит за столом и штудирует английский.  Выпускной экзамен – тоже на «отлично». В дальнейшем он  овладел английским языком настолько уверенно, что при полетах за рубеж, когда общение с  диспетчерами непременно шло именно на английском, он вел все переговоры сам (а ошибаться или недопонимать здесь было смертельно опасно!). Когда папа учился в академии Генерального штаба, у нас в доме появилось много литературы по военному делу и авиации,  в которой меня, в частности,  очень интересовали переводы названий англо-американских самолетов и кораблей. Я спрашивал у папы, и он отвечал мгновенно, практически не задумываясь. Правда, отмечу, что знанием английского языка он никогда не кичился и не бравировал.  

     Хотя папа был пилотом, но как командир воздушного корабля и целого соединения он должен был профессионально и досконально разбираться в авианавигации, штурманском  деле, связи, картографии, астрономии и, уж само собой, в аэродинамике и материальной части  самолетов. С детства помню, как он корпел над картами, работал на имитаторе морзянки, как я играл со «штурманской линейкой» (этакий специфический вариант линейки логарифмической), с курвиметром (определение расстояний по карте), секстантом (это астронавигация). Эти знания позволяли ему успешно выполнять сложнейшие и опаснейшие полеты в диапазоне от Северного полюса до Центральной Африки и от Западной Европы до Юго-восточной Азии. При случае он рассказывал нам о механизмах перемены погоды,  показывал расположение созвездий и важнейших звезд, движение планет. Эти уроки астрономии запали мне в душу на всю жизнь, а перемены погоды я предсказываю практически безошибочно.

      За 13 лет его летной работы после войны он шесть раз осваивал новые самолеты: с легендарного штурмовика Ил-2 переучился на новый Ил-10, потом на транспортники Ли-2, Ил-12, Ил-14, Ил-18 и Ан-12. В те времена пилот должен был и теоретически и практически знать свой самолет досконально, что называется, «до последней заклепки», на уровне инженера. И он подходил к этому со всей тщательностью и скрупулезностью. Как он сам говорил: «В авиации мелочей не бывает, а все инструкции написаны кровью на костях!». Помню, как в 1958 году он вдруг приехал с работы весь прямо-таки сияющий и, хотя никогда не вел  с нами, с детьми разговоров на служебные темы, заметив мой любопытствующий взгляд, вдруг сказал:  «Сдал экзамен на самолет Ан-12». По тем временам это был новейший и современнейший, могучий четырехмоторный «транспортник» (К слову советская авиапромышленность создавала новые самолеты чуть не каждый год и многие тиражировала сотнями и тысячами). Потом то же самое произошло с Ил-18, который папа любил больше всего – «приятный в пилотировании».  Он вообще любил технику и интересовался техническими достижениями. Нам с братом покупал познавательную литературу о машинах (до сих пор с восхищением вспоминаю великолепно иллюстрированную по тем временам детскую  книгу «Рядом с водителем» 1953 года), авиации и даже полетах в Космос, что в те времена само по себе было лишь фантастикой, далекой, казалось, перспективой. Когда в 1957 полетел первый спутник он вместе с нами выходил ночью на улицу, чтобы, как и весь город, наблюдать его пролет над Москвой  и радовался этому событию вместе с нами как мальчишка. А мы-то тогда еще и не знали, что он и его летчики причастны к еще неведомой общественности «космической программе». Но папа, как и положено было, молчал и только таинственно улыбался при каждом последующем космическом пуске.    

     Выросший в спартанских условиях он обожал всякие технические новинки. Как только появилась возможность купить телевизор, папа приобрел знаменитый КНН-49 с экраном размером с коробку от папирос «Казбек». Сам его установил (антенну сам соорудил и  устроил на крыше), настроил (тогда это приходилось делать самостоятельно)  и поддерживал работоспособность (иногда приходилось время от времени проверять и менять «лампы»). Когда показывали что-то интересное,  у нас собиралась чуть ли не вся наша коммунальная квартира.  Потом также постепенно появились первый скромный еще холодильник «Саратов», простенькая еще стиральная машина и, наконец, пылесос. А вот велосипедов, кроме самого простого «подросткового» ПМЗ,   у нас с братом никогда не было. Лишь уже в 60-х годах старший брат Валера приноровился брать у знакомых  на ремонт сложные и не очень надежные тогда (с переменой скоростей)  полуспортивные велосипеды с условием, что мы их после ремонта будем две недели «обкатывать».  Мечтал папа и о машине (водить научился сам на аэродроме)  и нацелился на вариант «Победы» с полным приводом (тогда такие выпускались малой серией), чтобы ездить и по бездорожью (видимо, осенне-весенние непролазные деревенские и фронтовые дороги хорошо отложились у него в памяти). Но так и не случилось … Однажды  в 1956 году папа за многомесячные полеты в Арктике  получил 80 000 рублей –  деньги по тем временам просто огромные (знаменитая «Победа» стоила 20 0000).  На эти деньги он накупил, не помню сейчас какое, количество патефонов (электричество тогда в деревнях еще было далеко не везде, а патефон имел пружинный привод), соответственно и граммофонных пластинок, различный спортинвентарь и еще много чего необходимого, что, однако, ускользнуло  от нашего мальчишеского внимания, и в июле мы всем семейством отправились к папе на родину, в Башкирию.  По дороге еще что-то приобрели уже прямо в Уфе. Все эти малодоступные для отдаленных деревень по тогдашним меркам «богатства» пошли на оснащение школ, клубов и подарки родным и близким. Спортплощадку с волейболом в родной Таш-Чишме папа соорудил сам. Мне же лично более всего запомнилось, как папа показывал нам планету Марс и ее перемещения изо дня в день. Дело в том, что как раз случилось «Великое противостояние Марса» 1956 года и в чистом деревенском воздухе Марс было видно превосходно.  Благотворительное турне «по градам и весям» закончилось  тем, что деньги на обратный путь пришлось частично занимать у уфимских друзей … .    

     Располагая большими возможностями, папа ими лично для себя практически не пользовался.  Он был депутатом Верховного совета СССР от Башкирии, но с 1946 по 1954 годы мы жили в коммунальной квартире, хотя и в двух комнатах. Причем, сколько себя помню в те годы, у нас постоянно кто-то жил, причем иногда и подолгу – обиженные и обездоленные, не найдя решения своих проблем на родине, разными путями добирались до Москвы «к своему депутату».  Когда папа куда-то надолго улетал, то просители жили у нас до его возвращения, а потом все свободное время он тратил на хождения «по инстанциям» стараясь решить их проблемы. Насколько я помню, все всегда получалось, хотя иногда на окончательное разрешение каких-то людских проблем в конечном итоге уходили даже  не месяцы, а годы. Замечу, что сессии Верховного совета тогда проходили лишь дважды в год, причем по месяцу, в течение которого депутаты решали вопросы в комиссиях и «депутатские» получали лишь за этот срок. В общем, тогдашние депутаты работали «без отрыва от производства» и от народа с его проблемами.

В те времена, кода еще сохранялись последствия послевоенной разрухи, купить или заказать некоторые  материалы или изделия было очень сложно или почти невозможно. Папа иногда просил изготовить необходимое в авиационных мастерских своего полка, но при этом за свои деньги оплачивал и материалы (это в бухгалтерию) и работу (это изготовителям). Характерен и такой эпизод. До начала 60-х годов офицеров, живших в Москве (авиадивизия тогда стояла в Люберцах)  на работу и после работы возили на трофейном огромном немецком (прямо как из кинохроники!) «Хорьхе». Однажды летом 1956-го водитель, ефрейтор Володя Петрина (он был откуда-то с Западной Украины) предложил в выходной день всей нашей семьей съездить куда-нибудь на природу. Мама поддержала, а папа (я при этом присутствовал) возмутился: «Солдат в воскресенье должен отдыхать!». Тогда солдат взмолился: «Товарищ полковник, ну какая мне радость летом в выходной день в казарме торчать?!. Совместными усилиями уговорили и в воскресенье мы всем семейством и с таким же семейством соседей (Подполковник, тоже авиатор «дядя Петя», тетя Люда и их Славка с Борькой) то есть ввосьмером смогли поместиться в этом громадном «Хорьхе» и   отправились загород, куда-то на Клязьму.  Радости солдата-водителя не было предела – речка, опушка леса, домашняя снедь с борщом и он среди всего этого как «свой», а не служивый подчиненный. За лето так удалось съездить еще пару-тройку раз, причем, как оказалось, папа оплачивал бензин сам, а квитанции предоставлял в часть. Осенью Петрина демобилизовался, но довольно долго присылал поздравительные открытки на праздники.  В полку  папу любили и уважали не только за выдающееся летное мастерство, но и за честность, принципиальность и порядочность.  Сам не воровал и другим не давал, невзирая на должности и звания, особенно спирт из системы антиобледенителя самолета – этакий «жидкий рубль» некоторых техников и тыловиков. Правда, из-за своей принципиальности он и недоброжелателей и врагов себе нажил немало, причем, как потом выяснилось,  даже опасных.

     Ну, что еще добавить? Нельзя, конечно,  сказать, что отец как-то специально и методично занимался нашим с братом воспитанием. Собственно, понятно, что и времени-то у него на это было мало. Постоянные командировки  туда, куда «Макар телят не гонял», да еще и  в «горящие точки» занимали по нескольку месяцев. При этом на плечах у него была ноша, глыба постоянной ответственности за  свой и другие экипажи, за технику, за выполнение задания всегда «государственной важности», включая «тайные операции» внутри страны и чуть ли не по всему свету.  («Авиадивизия особого назначения» как ни как!).  Причем груз ответственности постоянно рос и рос – командир эскадрильи, командир полка, замкомандира дивизии по летной части … .    Понятно, что в такой обстановке ему часто было дома какое-то время   не до душевного общения с сыновьями. Да и еще, как я указал  в самом начале, у самого его в детстве и юности таких примеров  общения с детьми было, мягко говоря, маловато.  И еще, когда мы с братом вошли в юношеский возраст, он стал, как я потом понял, бояться, что нас занесет на какую-то «кривую дорожку», чему примеров среди наших родственников, друзей и знакомых было немало. Поэтому, иногда не найдя нужных слов он, что называется, «срывался»,  возникал скандал и мама  восклицала: «Муса, ты же не в казарме и они не солдаты!». Кроме того, в начале 60-х годов подспудно, как нейрофизиолог я теперь это понимаю, начали проявляться отдаленные симптомы заболевания головного мозга, последствия тяжелой контузии на войне и постоянных скрытых и явных стрессов, которые через пару лет перечеркнули его столь успешно развивавшуюся летную и военную карьеру. Мы с братом занимались авиамоделизмом, а это клей, лаки, краски компоненты горючего для авиамотрчиков, а потом брат Валера еще и электроникой занялся и  паял схемы для тогдашней новинки – «карманных приемников» (паяльник, испаряющаяся канифоль). И если в прошлые годы все эти увлечения морально и материально   приветствовались и поощрялись,  то теперь они вдруг стали его раздражать. Дело доходило до скандалов, что было непонятно и очень обидно. Теперь-то как профессионал я понимаю, что это был «первые звоночки» – развивалось поражение глубинных структур мозга, ответственных, в частности за эмоциональное поведение, а индикатором этого является как раз скрытая или явная нетерпимость к некоторым запахам. Впрочем, кто бы знал об этих нюансах 70 лет назад. Для летчика, который водил самолеты уже четверть века,  потеря возможности летать была равносильна смерти. Однако на наших глазах папа все-таки преодолел последствия этой страшной болезни, не давал ей более проявлять себя и  через пару лет снова успешно занялся важнейшим для страны делом, причем все-таки близко к авиации. По рекомендации  Александра Ивановича Покрышкина, которого он зал лично,  он возглавил башкирский ДОСААФ и быстро вывел его на второе место в СССР.

Но это уже совсем другая история … .

Жена Светлана Гареева вносит большой вклад в увековечение памяти Мусы Гареева. В Уфимском колледже статистики, информатики и вычислительной техники, где она работает, она руководит кружком “Краеведение”, проводит открытые уроки, посвященные личности Мусы Гареева и патриотической тематике. Аналогичные занятия с его участием проходят в различных районах республики совместно с региональным отделением ДОСААФ Башкортостана. Его светлую память чтят и внуки отца Михаил, Тимур, Юлия, правнуки Артур, Роберт, Вячеслав»