«Поэтом можешь и не быть, но гражданином быть обязан!..»

  Вот  повестка из домашнего архива. Бумага, донёсшая тревогу  тех лет.

   «Повестка №33». «Зулькарнееву Нигмату, Ахуново. На основании приказов НКО СССР №0503 от 20 июня 1942 года и войскам ЮЖУРВО №0177 от 4 июля 1942 приказываю: Вам  явиться к 7 часам 28 июля 1942 в военкомат…»      

      Сначала прошёл учебную подготовку в военном лагере Чкалово в Оренбургской области.

Иногда большим рассказчиком о военном пути, чести воина

может послужить даже один документ, называемый «Военный билет».  Вот такой.  

«Военный билет». «Зулькарнеев Нигмат Зулькарнеевич, 1892 года р. (Дальше - адрес). Принял военную присягу – 05.11.42 г. Должностная квалификация – командир роты. Член ВКП (б), секретарь партгруппы. На фронте в пехотных войсках с 20 ноября 1942 года по 09.05.1945 года. Демобилизован с 28.07.1945 г.» Далее: «Воевал на Воронежском, Украинском, на втором Прибалтийском и Ленинградском фронтах. Командир роты 210 Полоцкого Гвардейского Краснознаменного  полка 71 Витебской  ордена Ленина стрелковой 204 дивизии. Награды: медали «За отвагу» №2241918, «За боевые заслуги» №2019403, «За отвагу» №1325604 и «За победу над Германией» №302307 (05.07.1946). Имеет «Гвардейский значок».

Отец особо гордился «Гвардейским значком» своей дивизии. В войну именно гвардейские подразделения проявляли особую смелость. Коммунисты -- гвардейцы самоотверженным примером воодушевляли бойцов. Белорусский поэт Петрусь Бровка в стихотворении  «Бессмертие» написал такие строки:

                             …Пройдя сквозь пламя и металл,

                                 Гвардеец пал в канун Победы.

                                 И вот вошёл на пьедестал.    

Не зря   вчерашние  школьники города Краснодона, молодые борцы с фашистами, назвали свою организацию «Молодая гвардия».           

2-я мировая война водит Нигмата по Украине, где жил кобзарь Тарас Шевченко. Затем – Лутовиново, где была усадьба Ивана Тургенева. Потом по Курляндии, где земля поэта Донелайтиса (жил в 1500-е г.) и поэтессы Соломеи Нерис. Случайно ли? Возможно, нет. Его фронтовой путь мог пролегать вовсе по другому направлению. А все же судьба даже в суровых условиях войны  проводит его по тем местам, где витал  дух известных творцов. // Однажды в Курляндии (Прибалтика) его, как командира роты, и члена ВКП (б), вызвали в штаб, сказали, что его роте доверяется загрузить в вагоны ящики с редкими музейными экспонатами, которые были тщательно спрятаны от глаз фашистов, любителей грабить и присваивать чужое достояние. Случайность? Кто знает, когда выполнял приказ, бережно перенося экспонаты с места на место, может, не раз вспоминал и о том крохотном музее,  который он  по своей инициативе  создал в своём далёком ауле…

Курская  дуга

 Война. Нигмату суждено было оказаться в самом пекле битвы, которую историки назовут «Огненной дугой». По  жестокости и упорству  она не знает  равных  в истории человечества. Битва на Курской дуге шла 50 дней!      

Начало –  первая  июльская ночь 1943 года. В битву с обеих  сторон вступили армады танков, самолетов и пехотинцев. Гитлер перебросил сюда  30 отборных дивизий СС, названных «Мертвая голова». Первый день пошли танки «Фердинанды», затем клином –  «Тигры» и «Пантеры». От грохота  взрывов, от рева гусеничных танков гудела земля. Дым и пыль превратили   светлый день в ночь. Советское командование приняло решение  обескровить ударные силы противника в оборонительных сражениях. Таким образом, фашисты 5 дней шли в наступление. Потери с нашей стороны были великие, но ценой огромных потерь выстояли, а затем перешли в решительное контрнаступление. // Папа не любил вспоминать про войну. Но я иногда замечала, как папа  доставал из ящика шкафа картину художника-баталиста П. Кривоногова «Курская дуга» и подолгу вдумчиво её созерцал. Нам про войну не рассказывал, но о войне он, оказывается, никогда не забывал. Об этом я узнала, когда я начала готовить его роман «Голоса в океане жизни» («Тормыш дәрьясында авазлар») для издания. Только тогда прочитала страницы, отведённые к теме войны. Здесь привожу для читателя некоторые тексты. «Битва на Курской дуге  шла много дней и ночей. Столько дней не  останавливалась страшная работа мельницы смерти. Мы  перестали  отличать  день  от  ночи. В небе постоянно стояло кровавое зарево от взрывов, вспышек, полыхавшей  от огня  техники. Воздух был насыщен пылью и гарью.  Наше гвардейское подразделение, в составе которого и моя рота,  в спешке роет глубокий противотанковый ров, затем –  траншеи – окопы,  как тогда бойцы сурово шутили:  «Себе крепость или могилу?». // Однажды мы выдержали 14-ти часовой бой. Сотни танков, орудий, самолётов превращались в горы искореженного металлического лома. Они продолжали дымить и гореть. Солнца не видно. Оно есть, но во мгле дыма и чада, в пыльном  тумане от тысяч одновременно разрывающихся бомб и снарядов его диск едва пробивается. Горизонт  исчез за дымом и землей. Мы только слышали грохот орудий и ощущали ураганный огонь.  Земля взметнулась вверх и осталась висеть черной массой вопреки всем законам тяготения!  Потому что частицы земли, выброшенные из воронок, не успевают осесть: так как к ним вдогонку летят  новые волны земли, снова увлекая их вверх. «Тигры», «Пантеры», задрав длинные хоботы   пушек, наползают на  передний край. Снаряды наших противотанковых орудий, угодив на их броню, рикошетом летят  обратно.  Гарь и пыль слепят глаза: думаешь, танки  ещё далеко, а они вдруг оказываются  совсем рядом, в 10-15-ти метрах от тебя… О смерти думать некогда, только  бы не дать пройти врагу дальше…». Среди всей этой технически оснащённой громадной  армады – человек. Человек, как  маленький муравей на арене глобального сражения среди грохочущих чудовищ:  танков и бомбардировщиков – производителей смерти.  Какое  сердце  надо  было  иметь солдату, чтобы  выдержать столь  близкое присутствие  адской «мельницы смерти»!? Каково  было  слышать  ему   неутихающий  гул самолетов!? Как можно  было  выдержать   это, если сама земля   стонала от  грохота канонады  и  плакала  под  гусеницами  танков!? Как  можно  было  не  сойти  с  ума  там, где плавился    металл!? Каково   было   каждодневно видеть несущихся на тебя    чугунных «зверинцев»: «Тигров» и «Пантер»  противника!? Суметь выстоять гвардейцу в таком аду, проявить мужество, выполняя свое солдатское обязательство, это тоже героизм. Отец помнил   об  этом  всю жизнь, поэтому  бережно хранил свой значок. И ту картину.

Высота

«В роте были люди разной нации. Были  русские, один украинец Никола Ярмак, мой ровесник, тоже учитель. Были и казахи, и узбеки. Восточные ребята по-русски вообще не знают. Возле меня всегда тесно держался казахский паренёк Бахыт, ещё мальчишка и росточком малый. Он был сирота, его вырастила же бабушка. Чтоб попасть на службу, он прибавил себе возраст. Мы с ним в моменты затишья, сидя в окопе, наизусть читали друг другу строки из стихов казахского поэта Абая. Так мы обманывали время, создавая себе иллюзию благополучия. Меня, как командира, перед боями вызывают в блиндаж, где получаю инструктаж о цели действия. Потом возвращаюсь к своим. Прежде ребятам из Востока на их языке объясняю обстановку или предстоящую задачу,  говоря о роли нашей роты. Казахский язык я хорошо знал, а узбекский, если принапрячь мозги, тоже нетрудный».

На этом месте  вернёмся к нашему времени, к 2015 году.  Хочу поделиться  со своей находкой-информацией, которую я получила, копаясь в архиве Учалинского народного образования в 2015 г. Почему ноги привели меня в этот архив? Как-то энтузиасты-учителя Ахуновской школы решили написать историю своей школы. Стали звонить, чтобы получить информацию. Я же, какими располагала сведениями из записей отца, конечно, поделилась. Но, а как узнать весь формат педагогической жизни довоенных лет? Подумала, может, мне помогут приказы 1936-1943 годов, которые могли бы «рассказать» и раскрыть многое. Так я оказалась тут. Мне предоставили стол и я, в течение целых десяти дней, ходила в УНО, как на службу. Однажды, роясь в одном из фолиантов, вдруг наткнулась на запись, мимо которой ни один лингвист не пройдёт. Оказывается, в те годы народ наш вовсе не владел или плохо владел русской речью.   

Читаем «Приказ №507 от 1943 г.»: «Группу допризывников 1926--27 года рождения, не владеющих русским языком, прикрепить к учителям русского языка Вольферец, Фадеевой (п. Поляковка), Мельниковой (д. Сафарово), Антиповой, Поповой (д. Ахун). Обучить их до степени грамотности с 20 апреля до 1 июня 1943 года».

 Далее приводится список и неграмотных учителей, чьи фамилии по этическим причинам здесь не привожу. А выше перечисленные учителя были эвакуированные. По приказам их увольнений по мере снятия блокады или освобождения их места жительства от фашистов: в 1944, 1945-е годы, читаем:  «Освободить учительницу Семенову Т.Г. ввиду вызова на родину. 23 декабря 44 г.»…

Теперь из тыла вернемся на линию грозного фронта Курской дуги.

«На рассвете, ровно через шесть дней с начала  «Курской битвы»,  меня, как коммуниста, вызвали в блиндаж  на партсобрание. Повестка дня одна: «Выстоять.» Докладчик полковник Филатов объяснил обстановку.  Подразделению  было  приказано занять позицию на указанной точке. Это была   сложная высота. Определив расстояние между позициями, я заметил, что выдержать удар такой мощи одной нашей роте будет сложно.  Ответили, что  доставят боевые припасы, позже придет  подмога, только надо постараться удержать эту высоту близ деревни Горянка. Вернувшись к своим бойцам, я  передал приказ. Они  стали спешно  рыть в стенах траншеи «гнезда» для гранат, чтобы сподручнее   было   их   доставать. Это был проверенный способ.

Немцы снова открыли остервенелый огонь. Мы  вжались в траншею той небольшой высоты, которую надлежало удержать. Бойцы думали лишь о том, чтобы не дать немцам пройти. Ещё знали, что должен подойти  резерв…

В низине со стороны деревни Бубново показались темные силуэты вражеских танков. Следом шли пехотинцы. Я с тревогой  поглядел на своих бойцов, сердце сжалось  от  боли  за них: молодые, совсем юные. Что с ними будет?   Мысленно проговорив: «Родная, ради наших детей я выдержу и этот бой»,– прижал к себе автомат и шершавой   ладонью погладил его приклад, на   котором по-арабски было выписано имя моей жены «Гакифа»… Приближались два «Тигра». Стали отчетливо просматриваться кресты, обведенные белой краской. Передняя  машина  направлялась к тому месту, где Петров Анатолий заложил мины.

Все с замиранием сердца уставились в  эту точку.

   – Подойдите трохи, зверьё бисовы, покажу вам, яки раки зимуют! – процедил  сквозь зубы  Никола Ярмак.

– А я – Макаржу вашу! – проговорил я с ненавистью.

Оба «Тигра» одновременно наткнулись на мины. Но  было видно, как остальные танки,  двигались к высоте.

– Огонь! Огонь!

 Окопы враз ожили. Вдруг почувствовал, как больно царапнуло руку, посмотрел  на  рану и, не обращая  внимания на кровь, продолжил  стрелять: «Так вам, семена шайтана!» Каждый  боец, ругаясь на своем родном языке, пытался  остановить  врага. Фашисты падали, но уцелевшие  упорно продолжали двигаться вперед.

– Не пройдешь, гад!

Петров, только вчера принятый в  коммунисты, с бутылками  горючей смеси  в  руках бросился к танкам. Бросок – передний танк занялся огнем. Метнул  во  второй, шедший неподалёку, тот завертелся на месте. Стрелой помчался обратно,  но на  обратном  пути  вражеский танк направил ствол прямо на Толю. И Анатолий… Анатолий исчез перед глазами…

– Ах,  Толя! Толя!! – Я невольно заорал и  стал строчить с усиленной ненавистью по врагу. Вдруг рядом услышал вскрик, повернул голову – мой маленький друг Бахыт мешком свалился на бок, что-то сказал, и смолк.  Я  сердцах стукнув по прикладу и стал строчить по врагу:

– Фашистская гадина, вот тебе за Толю, вот тебе за Бахыта…

Вдруг Ярмак закричал:

– Обходят, командир, смотри, за кустарником! Справа – тоже!

– Вижу! Приготовить гранаты! Высоту отстоять! –  жгучая боль пронзила ногу. Стиснув зубы, дал очередь по темным  силуэтам.

 Гранаты. Пыль. Огневые   вспышки. В тяжелом грохоте разрывающихся мин, скрежете металла и человеческих воплей все перемешалось. «Если существует ад, наверное, он здесь»,– мелькнуло  в  мыслях.  С тоской и болью оглядел поредевшие ряды бойцов. «Если помощь не подоспеет, нас просто перебьют…» Сквозь  пыльное  полотно, застилавшее  поле  боя, заметил, «коричневая саранча» снова ползет в направлении  высоты.

– Патронов не жалеть! Последнюю гранату сохранить, живыми  не сдадимся!

– Патронов почти нема! – Приполз Ярмак и лег рядом. – И гранат нема. Вот одна осталась. У тебя тоже – одна. Давай,  помрем вместе и  гадов  за собой потащим!

Мы посмотрели друг другу в глаза. Мы, два немолодых учителя и коммуниста, всегда старались держаться рядом и давно понимали друг друга без слов. Зажав под себя гранаты, стали строчить оставшимися патронами. В это время грохнула артиллерия. Наши! Резервная помощь подоспела! Послышались  мощные и частые звуки  летевших снарядов. В низине появилось множество черных фонтанов, поднимающих вверх все, что там находилось. Танки противника,  остановив движение, на миг застыли. Потом стали разворачиваться, спешно загромыхали по склону вниз. Эти чудища, уходя, в  без разборной спешке давили  попавших под колеса гусениц своих пехотинцев – живых, убитых, раненых.

Гвардейское подразделение Нигмата Зулькарнеева за проявленный героизм  во время удержания   высоты  было удостоено  высокой  награды – ордена  «Красной звезды». Все без исключения, оставшиеся  в  живых  и  погибшие. В те тяжкие  военные   годы  эта награда была исключительно редкой.

(Но ее и в годы войны, и после отец его  не получил. Оказалось, Ярмак – тоже. Я обратилась в Центральный архив Министерства обороны СССР. Ответили, перечислив все его другие награды.  А про орден выразили мысль, возможно, штаб  попал  под бомбежку и документы пропали. –Авт.).  

      Снова  окопы, траншеи, сражения.  Сражение на «Курской дуге», продолжавшееся 50 дней и ночей, закончится в ночь  на  23 августа 1943 года освобождением Харькова.

Первое тяжёлое ранение

Однако на подступах к Харькову он был ранен. Вот как пишет об этом в своём романе (279 – 281 с.), привожу эпизод целиком.  

«Рассвет 20 августа. Недалеко от нашего окопа стали разрываться снаряды. Значит, пришло время. Теперь ждём команды.  Видим,  идет по дороге один вражеский танк. Остальные далеко сзади,  их почти  не видно. Этот идет себе, громыхает тяжелыми гусеницами. Лежим, наблюдаем. Командир взвода Маняхин, мы с ним были  в хороших отношениях, говорит: «Дурак какой-то».  Танк идет и не стреляет. Идет, будто гуляет в тихое утро. Зная безудержность в характере иных юнцов, говорю: «Молодой, наверное, танкист». А  Маняхин: «Может, он надумал перейти к нам?»  А танк все идет,  гремит  на всю округу металлом.   Шел, шел и вдруг взорвался. Мы так и  не поняли, что это было.

Позже  показались остальные вражеские танки. Они, как каракурты, шли сплошной массой. Тут пошли в ход наши ПТРы, завязалась встречная стрельба. Над нами стали беспрерывно  пролетать огненные «брёвна». Кажется, одновременно и в небе  шла яростная схватка. «Заговорила»  многокалибрная пушка. Уши заложило  так, что ничего не   было  слышно.

День сменился ночью,  бой не прекращался.  Один танк приблизился к нашему окопу. Ему ничего не стоит смять нас. Мы схватили гранаты  и, поднявшись во  весь  рост,   кинули  гранаты. Я  после  броска  вдруг опрокинулся в окоп. Только услышал, как Маняхин кому-то сказал: «… в подмышку». Левую руку  плотно привязали к телу и меня отправили в санчасть. Пошел по знакомой траншее. Вышел к берегу озера. Вода! Во рту  все  пересохло, язык не вмещался в полости. Кругом взрываются снаряды, я пытаюсь добраться до воды. Мешает  раненая  рука, все же превозмогая боль, я начинаю  пить. Пью с такой жадностью, будто готов  все озеро выпить. Бой  стал  еще ожесточеннее. Недалеко взорвался снаряд. Я упал,   вспахав телом землю. Хотел встать, не   двигается левая  нога. Лежу возле дороги. Мимо с  визгом пролетают осколки.  Полночь или за полночь?  Время от времени вспышки снарядов  разрывают  темноту. Вижу: пара лошадей тащит санитарную повозку. Меня заметили. Двое  закинули меня в нее, упал на лежавших там раненых, кто-то застонал. Те двое тут же сели и   погнали  лошадей  как  на  пожар. Вдруг один санитар упал на нас.

Ближе к рассвету остановились у  какой-то  деревни. Сказали, перевязочный пункт. Тот санитар был мертв. Нас приняли два врача: мужчина и женщина. На полу – свежескошенная зеленая трава,  раненых  положили на  нее… «Один с тяжелым ранением. Наркоза нет, как быть?» - спрашивает женщина. «Давай, пока в шоке!». Подумал: «Кому-то из   нас, ох, как тяжко придется».

Первым  на операционном столе   оказался я. Они возились  долго. Сначала, открыв раны левой руки и подмышек, прочистили их от осколков, потом убрали мелкие частички костей. Было невыносимо больно, но я терпел. Крепко прикусив рукав шинели под головой возле лица, старался не стонать. Женщина, ассистировавшая хирургу,  время от времени поглаживала рукой мои  щеки, волосы. Потом взялись за икроножную часть левой ноги. Вытащили сначала клином засевший осколок (мне показали), потом взялись за поврежденную кость. …Эта часть операции была еще  хуже первой. Я  вгрызся  зубами  в  сукно шинели. Но стон все же вырвался…

Потом нас отправили в госпиталь №4404. Меня поместили в палату №1 для тяжелораненых. В  ней находился 3 месяца и 4 дня. Когда вернулся в свою часть, меня ждали письма. Много писем. Надо сказать, в годы войны мы с сыновьями порой теряли связь. Тогда главным «Пунктом связи» оказывалась Гакифа, она  оповещала  нас о  том, кто, где находится».

Ярмак, чернильница, скрипка

Подружился отец на войне с учителем из села Белка Сумской области Украины Мыколой  Гавриловичем Ярмаком. Рота называла их «стариками». Они старались держаться всегда вместе. И всё, что происходило на войне, как учителя,  воспринимали они  с одинаковой болью.

       Война есть война. Повсюду глубокие воронки, сломанные деревья. Втоптанные в землю посевы. Пропавший  урожай.  Сожжённые деревни. Разрушенные города. Многовековой труд человеческих рук, сведенный  на нет.

       Однажды наши войска   заняли после немцев  украинское селение. Отступая, фашисты сожгли его дотла, жителей  расстреляли. Ни сараев, ни восхитительных садов и огородов, которыми славится Украина. Торчали только печные трубы.  Недалеко от уничтоженной хаты, в овраге, Нигмат поднял чернильницу, встряхнул, внутри булькали чернила. С горечью подумал: «Чернильница осталась, а где её маленький хозяин, ученик, тоже расстрелян? Хороший, наверное, был ученик. Ученики они все хорошие. Фашист, ты проклятый! Я отомщу тебе и за этого ученика, и за своих оставшихся там учеников, которых ты сделал сиротами». Об этом написал домой, просил своих детей и учеников учиться хорошо.

Так шли по земле Украины ахуновский татарин Нигмат и  хохол из села Белка Украины Никола. Шли со жгучим чувством ненависти  к врагу.

В другой раз командование    устроило пехотинцам  привал в достаточно уцелевшем хуторе.  Каждое отделение выбрало себе дом для ночлега. Изможденные бойцы сразу завалились спать. Командование наутро объявило о дополнительном отдыхе (такое бывало в исключительных случаях). Какой отдых для бойца, если нет табака. Никола и говорит Нигмату: «Не знаю, как у вас, мы табак сушим в гумне. Давай походим по дворам, может, где наткнемся, вот нашим подарок будет». Действительно, в одном сарае нашли. На  обратном  пути  в одной брошенной хате нашли скрипку. Этот день превратился в радость для курильщиков.  На войне таковыми становятся все: закурили, задымили, предались сладостным воспоминаниям. Нигмат, который после первой мировой войны долгих 25 лет не курил, тоже не отставал от других.             

«Как-то само собой получилось, затянул  я песню на родном языке. «Публика», отдыхавшая на полу, попросила исполнить ещё. Окрыленный успехом перед товарищами, решил усладить их  слух  исполнением «Баламишкина» на скрипке. Устроил скрипку по привычке, провёл смычком,… но пальцы не слушались. Огрубели, потеряли гибкость... Расстроился. Бойцы стали успокаивать: «После войны всё восстановится, не горюй!»

 Потом встал во весь рост Николай, сказал, «сидя, как он, петь не могу».  Встал и запел на своем, украинском. У него оказался приятный  и   настолько  сильный голос, что стекла на окнах задребезжали! Мы окунулись в   такое блаженство,   словно  не  было  войны. Закончив петь, направился в сторону двери.  Из-под щели над притолокой вытащил какую-то короткую палочку с дырочками по бокам.  Приложил к губам и заиграл задорную мелодию. Всегда серьезный, даже несколько суровый наш товарищ вдруг преобразился, отдаваясь легкому ритму мелодии: плечами подергивает, ногами  приплясывает, еще успевает подмигивать нам. Мы тоже повеселели. Но ненадолго. Внезапно перестал   играть, видим, в его глазах заблестели слезы. Поспешно сунул инструмент на место и быстро вышел из хаты. Мы сочувственно промолчали, потому что знали: война шла по его родной земле. В оккупации остались его родные и жена Полина с маленькой дочкой Валей.

О том, что в   его  родном хуторе Белка хозяйничают фашисты, что они родного брата расстреляли, а сестер угнали в Германию, Николай тогда еще не знал.

Дружба, скрепленная на войне

«Зима 1944 года. Холодно. Гитлеровцы, удобно устроившись на горе, сыплют так, что  глаз раскрыть не дают. Воспользовавшись  утренней темнотой, мы всё же сумели выбить их и занять эту высоту. В горле пересохло. Устали. Упали там,  где стояли. Лежим, пурга царапает лицо, подняв руку, заслониться нет сил. Не видим того, кто рядом лежит. Только бы поспать! Не успели прийти в себя, как взводный Ратников  говорит: «Двое наших раненых  остались под горой,  надо спасать!» Решив, что будет, то будет, мы вместе с  Паукаевым отправились  вызволять  раненных  товарищей.

Они где-то в 50-ти метрах от нас, несмотря  на буран, мы их видим, и немцам они тоже должны быть видны.  Соскользнули  под  гору и вмиг добрались до них. Пурга. Раненые весь в снегу, один крупный, другой меньше, лиц же не видать... Я взвалил на себя крупного бойца.  Небольшого росточка Паукаев, другого. Взвалив на себя  того бойца, я ползком направился к горе. Но брать высоту, оказалось, сложно: тяжелая ноша тянет вниз, ноги скользят и  зацепиться не за что. Кое-как дошел до середины, но, как назло,  скатился  вниз. Снова беру высоту. Боец же, чувствуя, что я обессилел, стал помогать: руками, царапает снег, чтобы притормозить скольжение. Обстановку усложняют сильный буран и немцы, не прекращающие стрельбу по нам. И справа, и слева только и слышно «виу-виу».  Прячем  головы  в снег. Раненый  стонет. Попытка подняться в гору снова подвергается неудаче. Вдруг товарищ  стал  просить меня: «Не мучайся сам и меня не мучай, я все равно не жилец. Пристрели меня и оставь!». Я узнал по голосу, кто это, но промолчал и продолжил брать подъём.

В конце концов, выбрались. Из-под ногтей  течет кровь, сил нет, чтоб даже открыть глаза. Упал на снег, а спасённый сдавил меня своим грузным телом. Так бы и лежали, но  тут  пришли на помощь наши бойцы  и сняли с меня груз. Оказывается, следили за нами, переживали. Спрашиваю, где Паукаев. Сказали, не вернулся…

   Я думал, притащил человека, а дальше – дело  санитаров: придут, как обычно, и  унесут в санчасть. Снова упал на снег с единственным желанием поспать, но не успел передохнуть, мне приказали  отнести его  в санчасть. В буран, через сугробы  несу   раненого на себе. Иногда  тащу. Пальцы от холода окоченели, холод пробрался внутрь.  Добрались. Мне дали спирт, вскоре почувствовал, что начал отпускать внутренний  холод. Сделали мне и перевязку, оказалось, лёгкое ранение. Оставили до утреннего света. Спал мертвецким сном. Утром пошел  прощаться с  товарищем. Он обнял меня и сказал: «Если не умру, не забуду тебя. Прощай!» Это был Никола Ярмак.

«Шяуляйская операция»

 Летом 1944 года войска 1-го Прибалтийского фронта под командованием генерала армии Баграмяна начали наступательную операцию, известную в истории Великой Отечественной, как «Шяуляйская операция». 1-й Прибалтийский фронт получил задание завершить разгром группировки врага в районе Шяуляй–Паневежис. Крупные силы противника упорно отстаивали город, так как гитлеровское военное командование стремилось во что бы то ни стало удержать город, важный коммуникационный узел, соединяющий Прибалтику с Восточной Пруссией.

Бои шли ожесточенные.  «Зверинец» врага    присутствовал  в  полном  составе: «Пантеры», «Тигры», «Фердинанды». Самолеты. Гул, шум, лязг металла, грохот канонады. Шесть раз наши войска  отбивали литовский город Шяуляй у врага и столько   же  раз отдавали. «Это был европейский город, утопающий в море зелени. Его разрушили и немцы, и наши».

    Только 27 июля  удалось отбросить врага. В ту ночь Москва салютовала в честь освобождения города Шяуляй 24 орудийными залпами. Но об этом  Нигмат не знал, потому что в тот день   был тяжело ранен и контужен.

     В один серый день, когда за окном госпиталя шёл очередной дождь, что для Курляндии (Прибалтики) явление обычное, Нигмат открыл глаза. Увидел потолок с декоративной лепниной   и  услышал  странную  тишину. Но  сознание   снова   оставило   его…

    В другой раз открыл глаза, полежал несколько минут, проверяя,  сон   это  или явь: «Где я? Живой или  уже там?» Потом увидел людей в белых халатах: «Шевелят губами, а звуков нет». Он никак не мог осознать, что происходит. Решил пошевелиться, но пронизывающая  тело боль так скрутила сознание, что он снова провалился в бездну небытия.       

     Потом товарищи по палате ему передали, что сказал военный доктор: «После тяжёлой контузии с ранениями все-таки пришел в себя. Значит, будет жить».

    В  очередной раз, открыв глаза, увидел  рядом  девушку неописуемой красоты. Стены белые, потолок белый и эта девушка тоже в белом. «Подумал, значит, я умер и по распределению попал в рай. А эта – гурия. На Земле таких не бывает».  Подумал и опять ушел в забытье.

    Так, находясь между жизнью и смертью, когда пришёл в очередной раз в сознание, Нигмат дал себе обет: «Если смогу выжить, если смогу вернуться после войны  к себе на Урал, в своё Ахуново, и, если родиться у меня после четырёх сыновей дочь, назову её в честь этого города, изменив окончание на –ия».

   (Лингвист и романтик, конечно, прежде узнал этимологию города).

    «Пришел день, когда военный врач сказал, готовься, будем  учиться  ходить.  Зашёл с четырьмя крепкими мужчинами, велел собрать тело так, чтоб стать, как бревно. Потом  меня колом подняли и поставили колом на ноги. Закружилась голова, но удержали крепкие руки хирурга. Сказали, давай делай шаг. Я не смог. Ноги, словно из чугуна. Я с ужасом смотрел на них. Всё, конец, не смогу больше ходить! Доктор понял и  поспешил успокоить: «Когда долго лежишь, ноги забывают   о  том,  для  чего  предназначены, поэтому  учимся ходить!   Стоять можешь, уже молодец!»

  Наш герой  прошёл ещё   по  многим  военным дорогам Европы. Тогда ему и в голову не приходило, что здесь, где-то рядом,  могут ходить земляки, ахуновские парни.

Вот что рассказал мне в 1994 году наш  сосед Муртаза Мустафин, кавалерист Башкирской конной дивизии:   «Однажды сидим с твоим отцом, вспоминаем войну. Оказалось, мы оба брали Шяуляй. Твой папа мне рассказывает:

  – Было раннее утро. В низине туман не разошелся, но различались  силуэты стогов. Только один, ближе к нам, виделся чётче. Кругом тишина. Обманчивая тишина, потому что фашистский снайпер не давал  и головы поднять. Не знаем, откуда нас косит. Я поперёк ствола автомата привязал крестом палку, надел на неё гимнастерку, как на вешалку, а сверху водрузил каску. Потом чучело приподнял. Тут же снайперская  пуля – навылет, точно в то место, где должно быть сердце. Опять не поняли, откуда. В это время ближний стог разнесли, только успели увидеть, как взлетели три фигуры….

    На этом месте я уже спокойно не мог сидеть, схватил его за рукав, говорю:

  – Нигмат абый! А этот стог ведь  и нам мешал! Ведь это мы, кавалеристы, его разнесли!      

      Ещё из  рассказа Юсупова Галимуллы (1924 г.р.) :   

      «Нигмат абый был человек – сказка. Он мой учитель. Таких людей больше я не встречал. Он учил  родному языку. И был  директором школы. А какой хозяйственник! Как же,: ахуновский парень! А у нас все такие. Мы случайно встретились в Латвии. Я пригласил его в своё секретное расположение, где были «Катюши».  Сначала не хотели его пропускать, но я сказал, что он мой двоюродный брат. Посидели, по сто граммов выпили, от души поговорили. Он рассказал о взятии города Шяуляй. Я воскликнул, что тоже брал  его, что был командиром батареи. Спрашивает: «Видел, какой это был  город? Красотище!» Отвечаю: «Нет, целиком не пришлось. Наш дивизион «Катюш», это 15 установок, в каждой 3 пусковых. Как  подошли к городу, мне дали карту, указали на квадрат и сказали: «Туда и стреляешь!»

Во время этой встречи Нигмат абый сказал, что в госпитале дал обет: «Если выживу, вернусь домой и родится у меня дочь, назову ее Шаулия! В честь города, который отстоял такой ценой». (Рассказ записан на магнитофон. 1994 г.).

                                           Победа.  Возвращение

Строки из романа: «В мае 1945 года Верховный главнокомандующий Вооруженными Силами СССР  Иосиф Сталин подписал приказ о демобилизации личного состава Советской Армии. Но не весь состав. «Мы-пехотинцы, прошагавшие пешком  всю войну, были до такой степени  изнемождённые, что являли кожу да кости. Командование сказало: «Солдат-победитель не должен так выглядеть. Ему еще предстоит поднять разруху, поднять экономику страны». И нас оставили. Была хорошая кормежка, и главное – сон. Как  только пришли в себя, из нас организовали трофейные команды и отправили расчищать поля от металлолома (это: танки, орудия, самолеты...) А через три месяца прекратил свое существование последний фронт. Перед отправкой домой к нам пришел фотограф и снял моё  отделение, как отличившееся,  для газеты».    подклише: Н.З. в окружении бойцов  своей роты «Август. Наш эшелон остановился на станции Уфа. Играла музыка, слышались  родные песни. На перроне встречают девушки, дарят бойцам цветы. Одна  из  них  и мне преподнесла букет. Это меня чрезвычайно растрогало, я  улыбнулся и поблагодарил. На войне мы разучились улыбаться, сегодня я  первый раз   улыбнулся  в  ответ».

     Недолго отдыхал гвардеец. Снова – приказ, только мирного характера. «Приказ от 15.08.1945 г: снова возглавить Ахуновскую  школу. Подпись».  (Из архива района).

     Душой и сердцем снова впрягается в любимое дело. Но раненая нога, периодически чередующиеся головные боли давали о себе знать.  Обнаружилась тугоухость, как следствие контузии. Фронтовые болезни осложняли и без того нелёгкую работу руководителя. Н.З. понял немыслимость сочетания своего состояния с работой. В мае пишет заявление об отказе от должности.  Однако до подыскания кандидатуры на должность, просят поработать. Освобождается только 15 октября 1946 года. До выхода на пенсию работает учителем. В итоге получаются  40 лет учительства! Из них директорству 20 лет (7 лет в Ахуново, 13 лет в районных школах).